Иванъ Солоневичъ. Россiя въ концлагерe -
83 >
Рабочiе сверху сохраняютъ полный нейтралитетъ: они-то по
своему
городскому опыту знаютъ, что значитъ становиться урочьей стаe
поперекъ
дороги. Крестьяне что-то робко и приглушенно ворчатъ по своимъ угламъ...
Остаемся мы четверо (Степушка -- не въ счетъ) -- противъ 15 урокъ, готовыхъ
на все и ничeмъ не рискующихъ. Въ этомъ каторжномъ вагонe
мы, какъ на
необитаемомъ островe. Законъ остался гдe-то за дверями теплушки,
законъ въ
лицe какого-то конвойнаго начальника, заинтересованнаго лишь въ томъ,
чтобы
мы не сбeжали и не передохли въ количествахъ, превышающихъ
нeкiй, мнe
неизвeстный, "нормальный" процентъ. А что тутъ кто-то кого-то
зарeжетъ --
кому какое дeло.
Борисъ поворачивается къ пахану: {48}
-- Вотъ тутъ насъ трое: я, братъ и его сынъ. Если кого-нибудь изъ насъ
ткнутъ ножомъ, -- отвeчать будете вы...
Урка дeлаетъ наглое лицо человeка, передъ которымъ
ляпнули вопiющiй
вздоръ. И потомъ разражается хохотомъ.
-- Ого-го... Отвeчать... Передъ самимъ Сталинымъ... Вотъ это
здорово...
Отвeчать... Мы тебe, братъ, кишки и безъ отвeту
выпустимъ...
Стая урокъ подхватываетъ хохотъ своего пахана. И я понимаю, что
разговоръ объ отвeтственности, о законной отвeтственности
на этомъ
каторжномъ робинзоновскомъ островe -- пустой разговоръ. Урки понимаютъ
это
еще лучше, чeмъ я. Паханъ продолжаетъ ржать и тычетъ Борису въ
носъ
сложенные въ традицiонную эмблему три своихъ грязныхъ
посинeвшихъ пальца.
Рука пахана сразу попадаетъ въ Бобины тиски. Ржанье переходитъ въ вой.
Паханъ пытается вырвать руку, но это -- дeло совсeмъ
безнадежное. Кое-кто