Иванъ Солоневичъ. Россiя въ концлагерe -
50 >
знать. О Степушкиномъ шпiонажe тоже почти не заикаются, весь
упоръ дeлается
на нeсколькихъ моихъ иностранныхъ и не-иностранныхъ знакомыхъ.
Требуется,
чтобы я подписалъ показанiя, ихъ изобличающiя, и тогда... опять
разговоровъ
о молодости моего сына, о моей собственной судьбe, о судьбe
брата. Намеки на
то, что мои показанiи весьма существенны "съ международной точки
зрeнiя",
что, въ виду дипломатическаго характера всего этого дeла, имя мое
нигдe не
будетъ названо. Потомъ намеки -- и весьма прозрачные -- на разстрeлъ
для
всeхъ насъ трехъ, въ случаe моего отказа и т.д. и т.д.
Часы проходятъ, я чувствую, что допросъ превращается въ конвейеръ.
Слeдователи то выходятъ, то приходятъ. Мнe трудно разобрать ихъ
лица. Я сижу
на ярко освeщенномъ мeстe, въ креслe, у
письменнаго стола. За столомъ --
Добротинъ, остальные -- въ тeни, у стeны огромнаго кабинета,
на какомъ-то
диванe.
Провраться я не могу -- хотя бы просто потому, что я рeшительно
ничего
не выдумываю. Но этотъ многочасовый допросъ, это огромное нервное
напряженiе
временами уже заволакиваетъ сознанiе какой-то апатiей,
какимъ-то
безразличiемъ. Я чувствую, что этотъ конвейеръ надо остановить.
-- Я васъ не понимаю, -- говоритъ человeкъ съ двумя ромбами. --
Васъ въ
активномъ шпiонажe мы не обвиняемъ. Но какой вамъ смыслъ
топить себя,
выгораживая другихъ. Васъ они такъ не выгораживаютъ...
Что значитъ глаголъ "не выгораживаютъ" -- и еще въ настоящемъ времени.
Что -- эти люди или часть изъ нихъ уже арестованы? И, дeйствительно,
"не