Иванъ Солоневичъ. Россiя въ концлагерe -
45 >
Вeжливость -- качество прiятное даже въ палачe. Конечно, очень утeшительно, что мнe не тыкали въ носъ наганомъ, не инсценировали разстрeла. Но, во-первыхъ, это до поры до времени и, во-вторыхъ, допросъ не далъ рeшительно ничего новаго. Весь разговоръ -- совсeмъ впустую. Никакимъ обeщанiямъ Добротина я, конечно, не вeрю, какъ не вeрю его крокодиловымъ воздыханiямъ по поводу Юриной молодости. Юру, впрочемъ, вeроятно, посадятъ въ концлагерь. Но, что изъ того? За смерть отца и дяди онъ вeдь будетъ мстить -- онъ не изъ тихихъ мальчиковъ. Значитъ, тотъ-же разстрeлъ -- только немного попозже. Степушка, вeроятно, отдeлается дешевле всeхъ. У него одного не было никакого оружiя, онъ не принималъ никакого участiя въ подготовкe побeга. Это -- старый, затрушенный и вполнe аполитичный гроссбухъ. Кому онъ нуженъ -- абсолютно одинокiй, отъ всего оторванный человeкъ, единственная вина котораго заключалась въ томъ, что онъ, рискуя жизнью, пытался пробраться къ себe домой, на родину, чтобы тамъ доживать свои дни... Я наскоро пишу свои показанiя и жду очередного вызова, чтобы узнать, гдe кончится слeдствiе, какъ таковое, и гдe начнутся попытки выжать изъ меня "романъ". Мои показанiя забираетъ корридорный надзиратель и относить къ Добротину. Дня черезъ три меня вызываютъ на допросъ. Добротинъ встрeчаетъ меня такъ же вeжливо, какъ и въ первый разъ, но лицо его выражаетъ разочарованiе. -- Долженъ вамъ сказать, Иванъ Лукьяновичъ, что ваша писанина никуда не