Иванъ Солоневичъ. Россiя въ концлагерe -
37 >
слишкомъ узкими для моихъ запястiй. Въ купе, ни на секунду не спуская
съ
меня глазъ, посмeнно дежурятъ чекисты -- по три человeка на
дежурство. Они
изысканно вeжливы со мной. Нeкоторые знаютъ меня лично. Для
охоты на столь
"крупнаго звeря", какъ мы съ братомъ, ГПУ, повидимому, мобилизовало
половину
тяжело-атлетической секцiи ленинградскаго "Динамо". Хотeли
взять насъ
живьемъ и по возможности неслышно.
Сдeлано, что и говорить, чисто, хотя и не безъ излишнихъ
затрать. Но
что для ГПУ значатъ затраты? Не только отдeльный "салонъ вагонъ", и
цeлый
поeздъ могли для насъ подставить.
На полкe лежитъ уже ненужное оружiе. У насъ были
двe двухстволки,
берданка, малокалиберная винтовка и у Ирины -- маленькiй браунингъ,
который
Юра контрабандой привезъ изъ заграницы... Въ лeсу, съ его
радiусомъ
видимости въ 40 -- 50 метровъ, это было бы очень серьезнымъ оружiемъ
въ
рукахъ людей, которые бьются за свою жизнь. Но здeсь, въ
вагонe, мы не
успeли за него даже и хватиться.
Грустно -- но уже все равно. Жребiй былъ брошенъ, и игра
проиграна въ
чистую...
Въ вагонe распоряжается тотъ самый толстый "инженеръ", который
тыкалъ
мнe кольтомъ въ физiономiю. Зовутъ его Добротинъ. Онъ
разрeшаетъ мнe подъ
очень усиленнымъ конвоемъ пойти въ уборную, и, проходя черезъ вагонъ, я
обмeниваюсь дeланной улыбкой съ Борисомъ, съ Юрой... Всe
они, кромe Ирины,
тоже въ наручникахъ. Жалобно смотритъ на меня Степушка. Онъ считалъ, что на
предательство со стороны Бабенки -- одинъ шансъ на сто. Вотъ этотъ одинъ