Иванъ Солоневичъ. Россiя въ концлагерe -
18 >
вагонe? И тогда придется пройти весь этотъ скорбный {11} путь,
исхоженный
уже столькими тысячами ногъ, со скрученными на спинe руками, все
ниже и
ниже, въ таинственный подвалъ ГПУ... И съ падающимъ сердцемъ ждать
послeдняго -- уже неслышнаго -- толчка въ затылокъ.
Ну, что-жъ... Неуютно -- но я не первый и не послeднiй.
Еще неуютнeе
мысль, что по этому пути придется пройти и Борису. Въ его
бiографiи --
Соловки, и у него совсeмъ ужъ мало шансовъ на жизнь. Но онъ чудовищно
силенъ
физически и едва-ли дастъ довести себя до убоя...
А какъ съ Юрой? Ему еще нeтъ 18-ти лeтъ. Можетъ быть,
пощадятъ, а
можетъ быть, и нeтъ. И когда въ воображенiи всплываетъ его
высокая и
стройная юношеская фигура, его кудрявая голова... Въ Кiевe, на
Садовой 5,
послe ухода большевиковъ я видeлъ человeческiя
головы, прострeленныя изъ
нагана на близкомъ разстоянiи:
"...Пуля имeла модный чеканъ,
И мозгъ не вытекъ, а выперъ комомъ..."
Когда я представляю себe Юру, плетущагося по этому скорбному
пути, и
его голову... Нeтъ, объ этомъ нельзя думать. Отъ этого становится
тeсно и
холодно въ груди и мутится въ головe. Тогда хочется сдeлать
что-нибудь
рeшительно ни съ чeмъ несообразное.
Но не думать -- тоже нельзя. Безконечно тянутся безсонныя тюремныя
ночи, неслышно заглядываетъ въ волчекъ чей-то почти невидимый глазъ. Тускло
свeтитъ съ середины потолка электрическая лампочка. Со
стeнъ несетъ
сыростью. О чемъ думать въ такiя ночи?
О будущемъ думать нечего. Гдe-то тамъ, въ таинственныхъ
глубинахъ